шинель старая или древнее пальто, чем страшнее, тем лучше
оторванные пуговицы, торчащие нитки, дыры и потертости и прочие признаки нелегкой жизни - вот очень такого надо.
спасете мою душу, если одолжите сей предмет буквально на день!

*еще нужна ушанка, также в состоянии ужасающем.

Собрала в исцарапанную медную, по-восточному изукрашенную шкатулку, мотыльков, златоглазок и прочий крылатый народец, погибший в моей лампе, летя на свет. Любуюсь их хрупкой застывшей красотой. Нутро сжимается, сердце щемит. Будто сама обращаюсь в иссохшее, бессильное тельце о перламутровых крылах – сожми в ладонях легонько – и я закричу и рассыплюсь. А после - по ветру. И я бы рада так – да никто не берет в руки.

Голова у меня нынче дурная, тяжелая, будто свинцовыми опилками набитая. Куда с такой головой? Не смеется она, не улыбается, только хмурится, ворчит, да просит сигарет и аспирину. Осторожно скармливаю этому неожиданно поселившемуся на моих плечах чудищу таблетки, одну за другой, берегу пальцы – вдруг откусит. А она, косматая, нечесаная, злобно скалится, сверкает мутными очами, требует воды, музыку потише, телефон спрятать, свет выключить, в самый темный угол зарыться хочет, чтобы там перекладывать свинцовые опилки из правого полушария в левое и обратно.
- Ох, и надоела ты мне, хуже горькой редьки, - говорю ей, скармливая нехорошо осклабившейся пасти очередной кругляшёк аспирина.
- А ты-то мне как надоела! – ворчит она в ответ, разгрызает таблетку и смотрит так выжидающе, мол, воды давай.
Наливаю воды, чуть теплой, кипяченой. Башка брезгливо морщится, но пьет небольшими глотками.
- Слушай, давай я без тебя как-нибудь? – спрашиваю я свою мучительницу, -Не могу больше тяжесть такую таскать, да еще и с дурным характером. И тебе, поди, жизнь со мной не сахар.
- И то верно, - апатично соглашается голова. Неожиданно-озорно подмигивает, срывается с плеч и проворно укатывается по кривому паркету прочь.  
Из-за стенки слышится щелчок замка и глухой хлопок входной двери.

 

Отснявши свадьбу, насмотревшись на экстатические пляски эстетически опасных элементов, заработав при этом не одну душевную травму, лечусь, глядя на волшебную N.

Алфёрова любит пупсов.
Уже которую фотографию по счету мусолит, и не перестает ими тихонько восхищаться.

безделье нас когда-нибудь убьёт,
а я начинаю потихоньку вытаскивать себя из болота за светлые за косы.

и не такое можно увидеть.

хочу на стрелку подъемного крана, термос с чаем и много лакрицы.
но меня ждет девятый этаж теплой квартиры и отчаянная женщина.
зато чуть попозже, обязательно заберусь,
только бы найти идиота, согласного лезть под покровом ночи на высоту семнадцати этажей по ржавой лестнице.

удивительные нынче со мной происходят метаморфозы,
сознание вихрем закручивается,
рождает сверхновые.

не описать в куцых словечках.
отправлюсь лучше гулять по чужим снам.

в попытке заполнить пустоту данного пространства,
лью в него вот такой фотомусор.
и с прискорбием осознаю, что есть чаша,
которая никогда не заполнится.

Мое ничем не примечательно вчера весь день старательно пыталось меня задушить. Когда начинаешь задыхаться, с тогромным трудом удерживаешь в фокусе картинку, с еще большим держишься на ногах.
Я была в тумане, плавала где-то не здесь, захлебывалась, периодически выниривала. А предпоследний день октября, как горячий нож сквозь масло, проходил через мой туман, плавил его, спасал меня.
И тревожная желтизна вокруг выкристаллизовывалась дрожащими в воздухе листочками, кровяные пятна превращались в перезрелые ягоды на беспомощно голых ветках. Дикий виноград, все лето хищно оплетавший московские заборы сейчас улыбался мне десятком красных пастей в окно маршрутки.
У воздуха появился вкус.
И могу поспорить, это тот самый вкус тревоги - острый, терпковатый, нахальный. Вкус воздуха, несущего в себе предчувствие бури и предчувствие праздника.
Впрочем, это неудивительно, если помнить, какое сегодня число:)



Последние дни особенно тяжко давят, но мы выплывем, обязательно выплывем.

Ты видишь?
Может быть, я знаю только, что твои окна выходят на противополжную сторону. В мои беззастенчиво заглядывает солнце, потому шторы плотно задернуты.
Две комнаты в отеле, различающихся разве что количеством и расположением окурков в пепельницах, да еще какой-то ерундой, не бросающейся в глаза. Наверное. Я не знаю, я там не была, но смутно догадываюсь, что все номера практически одинаковы.
Нет, я уверена, что видишь.
Здесь сам воздух наполнен чем-то невообразимым, и наполнен так плотно, что дышать невозможно. И это не просто магия закрытой комнаты, это будто твоя голова - сосуд который опрокинули и содержимое его расплескалось по этому тесному пространству, ограниченному ветхими стенами, готовыми рассыпаться прахом. Тени - самые черные, самые сумасшедшие, самые слепые, какие только существуют, притаились под кроватью, под шкафам, под твоими босыми ногами. Они шепчутся и тихонько скребутся, как крысы, будто в попытке найти выход или просто от скуки. Образы, все, все, до единого умещаются здесь в каждом предмете, в каждом узоре на обоях и ковре, прячутся за обивкой кресла, выглядывают из-за шкафа, путаются в занавесках, пропитали каждый сантиметр простыней, смотрят нервно с потолка, цепляются за струйки дыма; и чертовски много этих тварей притаилось за зеркалом. Молчат и ждут, даже тени перестали перешептываться, только иногда слышно, как они лениво ворочаются.
И я молчу и жду.
Находясь в совершеннейшем оцепенении, я тщетно пытаюсь не обращаь внимания на это безумие. Пытаюсь представить, что творится в соседнем номере, окна которого выходит на теневую сторону.
С трудом поднимаюсь, гоня от себя призраков своей сорвавшейся с цепи реальности, направляюсь к двери.

Только она заперта.

Что за удивительный бред приходит во сне после просмотра фиьмов Линча!
( выжимки того самого бреда. )

какая все-таки фантастическая гроза!
от молний небо стало бледно-сиереневым. и воздух! черт возьми, какой воздух!
гроза, полнолуние, пятница. красотень.
и перепады напряжения. просто огонь.

Это Даша.
( Грибная прынцесса )

Срочно нужна инъекция безумия, я уже не верю в то, что дракона можно победить.

Докатилась: снимаю цветуечки и ставлю в качестве воллпейпера. ( Позор. )

Кормлюсь искусственными эмоциями, пытаюсь переварить то, что осталось после прочтения Гессе, вокруг мирно пасется десяток идиотических задумок, меланхолично пощипывая мои слишком цветные сны, пока не трогая воспаленное сознание.
Кому-то необходим хороший пинок под зад, да.

Пребывая в унынии, пытаюсь найти хоть что-то, способное меня удивить. Получается на редкость хреново.
От жары уже галлюцинирую.


скоро еще какой-нибудь гадости понавешаю сюда.
а меня вообще ктонибудь слышит, м?))

мне в субботу повстречался очень неправельный дементр. он курит трубку и читает Фромма.
а в квартире пахнет краской, да так сильно, что я нынче пассивная токсикоманка.
ну, хоть не будет скучно.

больше тут

( а ещё мне тоже идет смирительная рубашка. )